Прочитала классную статью, про язык и материнство, но в упор не помню где.
Идея, которую я подхватила там, очень простая: человечество (патриархальный мир) пытается сделать невидимыми роды, выкармливание младенцев и во многом материнство. Как пишут мужчины в чатах: “У меня сын родился”. Cам собою взял и родился. Или, как в библейские времена: Авраам родил Исаака… С безличного родился (породил себя) начинается каждая биография. Но никто, кроме Афины, не рождается сам из головы отца. Даже если сама женщина говорит: “У меня родилась дочь” – она приняла в этом гораздо больше участия, чем вмещается в эту фразу.
Сначала я возмутилась этому открытию. А потом загрустила.
В нашей системе языка так и есть. Процессы, которые мы не контролируем, хоть и производим самостоятельно, мы описываем безлично. И в этом есть спасение психики. Это как сказать “взгрустнулось” вместо “я грущу и не понимаю, отчего”. Так и с беременностью и родами – это минимально контролируемый женщиной процесс. От момента зачатия через вынашивание в роды. В своей личной терапии я это называла американскими горками. Тебе может быть весело и страшно в процессе, может быть опасно, тебя может вырвать и ты почти наверняка обкакаешься в том или ином смысле, но сойти до конца маршрута не получится. Врачи пытаются взять этот аттракцион под контроль: госпитализировать всех рожаниц, принудительно родоразрешать, когда это всем удобно, и пр. Хорошо, что это спасает жизни. Но психологически это всё равно лишь попытки обойтись с тем фактом, что тело (в данном случае женское) совершает что-то опасное и грандиозное, совершенно не согласуясь с наросшей поверх головного мозга префронтальной корой.
С этой точки зрения мужское: “Мы родили” – часто выглядит уместнее в языке мужчины. Совершил осеменение, кормил, одевал, отвез в роддом, забрал, а уж если ещё на партнерскую йогу ходил, то агентность полная почти на всех этапах, кроме темного ящика родов. Но и там можно регулировать степень включенности.
Вдобавок к тому, что опыт беременности и родов по своему устройству располагает к диссоциации, он ещё имеет ровно ту долю совместности, которая позволяет спроецировать свои чувства и усилия на другого. Поэтому мы все “родились”. И в некотором смысле это правда. Комочек клеток сумел прикрепиться к матке и укорениться в ней. Но именно она его кормила сколько-то месяцев, а потом вытолкала наружу, если всё пошло естественным путем. “Он так пинался, будто хотел наружу”. Не хотел. А если и хотел, то это было организовано так же, как роды матери: хочешь не хочешь, а начинаются тогда, когда начинаются.
Ну а дальше , если ты начал эту игру, сложно в ней остановиться. Если роды случились сами собою, то уж последствия их, как молочные пятна на блузках и кормления младенца, лучше скрыть с глаз долой. Как напоминание об ужасах бытия, в которых тело (в данном случае женское) совершает что-то опасное и грандиозное, совершенно не согласуясь с префронтальной корой. Я уж молчу о последствиях для здоровья, о которых можно говорить только шушукаясь в женском круге. Чтобы себя не испугать и не испугать мужчин.
И тут меня осенила потрясающая мысль… Мы, феминистки, ругаемся за патриархат: в рекламе прокладок таинственная синяя жидкость, защищающая мужчин и мальчиков от суровой реальности. Но ведь мне самой легче смотреть, как на прокладку или одежду течет краска, чем когда течет кровь. Не возникает флешбеков об испачканных креслах в театре и повязанном поверх юбки свитере.
Выходит, что вся эта потеря агентности и отчуждение результата в пользу мужчин и детей, всего лишь следствие невозможности психики вместить ужас рождения и смерти.
Наверное, вы ждете тут от меня слоган вроде: запишись к психотерапевтессе – дай отпор патриархату, – но его не будет. Потому что я не уверена, как лучше. И верю, что диссоциация, вытеснение и проекция – прежде всего защитные механизмы. Психика нас бережёт, потому что она много больше наросшей на головном мозге префронтальной коры.
